Мне важно одно — любовь. Можно зарегистрировать свой брак, и он кажется ложью. Можно пробыть с человеком один час, и притом на людях, можно не сказать с этим человеком ни единого слова и всегда думать, что потерял единственное свое счастье.

Самая неприятная тишина там, где много людей молчат.

София осознавала: никто не обаладает властью над прошлым, прошлое изменить нельзя. А настоящее является всего лишь отражением того, что было раньше, и будущее у человека может быть только в том случае, если он не сделает ни единого шага назад.

Вся приятность жизни зиждется на постоянном, размеренном возврате внешних явлений. Смена дня и ночи, времен года, цветов и плодов и прочего, что к нам возвращается своею чередой и чем можно и должно нам наслаждаться, движет в большой степени нашею земною жизнью. Чем более открыты мы этим наслажденьям, тем мы счастливей. Но когда все разнообразие явлений проходит мимо нас, не задевая, когда мы остаемся глухи к столь явным увещаньям, тогда приходит зло горчайшее, поистине тяжелая болезнь, и мы уже почитаем жизнь докучной ношей.

Самый лёгкий характер у циников, самый невыносимый - у идеалистов.

Сегодня,когда всё вокруг предстает в свете пустоты,я могу вволю смотреть на снег

Продолжение жизни означает надежду. Смерть — отмена выбора. Чем больше сужается выбор, тем ближе мы к смерти. Жестокость страшнейшая — отнять надежду, не отняв окончательно жизни. Это как тюремный пожизненный срок. Как гражданство в некоторых странах. Лучшим выходом было бы жить так, будто надежда не отменена, день ото дня, вслепую. Но тут требуется немыслимое самообладание.

Люди упускают из виду, какие они делают поразительные вещи. Не замечают за собой. Все тонет в повседневности.

Только самые простые вещи не разочаровывают. Счастье достаётся как-то очень просто и всегда намного проще, чем думаешь.

Я так обожаю, когда у меня много врагов. Назло им я становлюсь лучше.
Врагов вообще надо холить и лелеять, не забывая время от времени уничтожать. Враги сделают из тебя быстрого и умного человека, не пропустят ни одной твоей промашки или слабости.

Если жить, не думая о будущем, каждый монотонный день грозил превратиться в вечность.

Мужчина обязан нарушать общественные установления.

Душу лучше всего лечить ощущениями, а от ощущений лечит только душа.

Описание какого-либо феномена достигается тем, что автор признает свою неспособность описать его.

Какой интересный, сильный мужчина... Почему мы не встретились 20 лет назад? Хм... в двадцать лет он, наверное, был смешным и стеснительным, а тогда мне нравились совсем другие... сильные... смелые... покоряющие. ...Они понимают нас настолько, насколько мы сами ... открываемся. Океаны и космос им гораздо важнее понять, чем нас, хотя мы намного ближе. Мы же здесь, рядом, ждем их крепких объятий и нежных слов. Разве это сложно понять??? А им бы все покорять и покорять, а сами — стеснительные и напуганные, покоряют тех, которые сами сдаются, которым уже невмочь ждать и грустят о других, которым они совсем не нужны. Им они посвящают романы и пишут стихи...

Настоящие, мужественные люди — те, в ком есть искра живого огня и кто не позволяет загасить ее в себе, те, кто знает, что истинные ценности — это ценности живые и жизненные, а не фунты, шиллинги и пенсы, выгодная служба и роль зада-империи-получающего-пинки.

Но настает день — и в юной девушке просыпается женщина. Она мечтает поставить наконец кому-нибудь «девятнадцать». Этот высший балл — точно груз на сердце. И тогда появляется какой-нибудь болван. И неизменно проницательный взор впервые обманывается — и видит болвана в самом розовом свете. Если болван прочтет стихи, его принимают за поэта. Верят, что ему по душе ветхий, дырявый паркет, верят, что он любит мангуст. Верят, что ему лестно доверие гадюки, прогуливающейся под столом у него по ногам. Отдают ему свое сердце — дикий сад, а ему по вкусу только подстриженные газоны. И болван уводит принцессу в рабство.

Да, не в том чудо, что дом укрывает нас и греет, что эти стены — наши. Чудо в том, что незаметно он передает нам запасы нежности — и она образует в сердце, в самой его глубине, неведомые пласты, где, точно воды родника, рождаются грезы...

А мне плевать на презрение к смерти. Если корни его не в сознании ответственности, оно — лишь свойство нищих духом либо чересчур пылких юнцов. Мне вспоминается один молодой самоубийца. Уж не знаю, какая несчастная любовь толкнула его на это, но он старательно всадил себе пулю в сердце. Не знаю, какому литературному образцу он следовал, натягивая перед этим белые перчатки, но помню — в этом жалком театральном жесте я почувствовал не благородство, а убожество. Итак, за приятными чертами лица, в голове, где должен бы обитать человеческий разум, ничего не было, ровно ничего. Только образ какой-то глупой девчонки, каких на свете великое множество.

Люди часто жалуются, что счастливых дней выпадает мало, а тяжелых много, — так начал я, — но, по-моему, это неверно. Если бы мы с открытым сердцем шли навстречу тому хорошему, что уготовано нам богом на каждый день, у нас хватило бы сил снести и беду, когда она приключится.